Неточные совпадения
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу,
упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя
пальцами с пола, поднял всем
на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
Она вспрянула от сна, поправила платок
на голове, подобрала под него
пальцем клочки седых волос и, притворяясь, что будто не
спала совсем, подозрительно поглядывает
на Илюшу, потом
на барские окна и начинает дрожащими
пальцами тыкать одну в другую спицы чулка, лежавшего у нее
на коленях.
— Ты опять «другие»? Смотри! — сказал он, погрозив
пальцем. — Другие в двух, много в трех комнатах живут: и столовая и гостиная — все тут; а иные и
спят тут же; дети рядом; одна девка
на весь дом служит. Сама барыня
на рынок ходит! А Ольга Сергеевна пойдет
на рынок?
По неосторожности моей
упал с вантов
на палубу и выломил себе три
пальца, что меня навсегда сделало неспособным управлять гребнем.
Упав на колени пред постелью, он держал пред губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением
пальцев отвечала
на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Петровны, как огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
Стремительные глаза Лютова бегали вокруг Самгина, не в силах остановиться
на нем, вокруг дьякона, который разгибался медленно, как будто боясь, что длинное тело его не уставится в комнате. Лютов обожженно вертелся у стола, теряя туфли с босых ног; садясь
на стул, он склонялся головою до колен, качаясь, надевал туфлю, и нельзя было понять, почему он не
падает вперед, головою о пол. Взбивая
пальцами сивые волосы дьякона, он взвизгивал...
Да, это путешествие не похоже уже
на роскошное плавание
на фрегате:
спишь одетый,
на чемоданах; ремни врезались в бока, кутаешься в пальто: стенки нашей каюты выстроены, как балаган; щели в
палец; ветер сквозит и свищет — все а jour, а слава Богу, ничего: могло бы быть и хуже.
На среднем
пальце правой руки красовался массивный золотой перстень с недорогим
опалом.
Если оказывалась книга в богатом переплете лежащею
на диване,
на стуле, — Надежда Васильевна ставила ее
на полку; если западал слишком вольный луч солнца и играл
на хрустале,
на зеркале,
на серебре, — Анна Васильевна находила, что глазам больно, молча указывала человеку
пальцем на портьеру, и тяжелая, негнущаяся шелковая завеса мерно
падала с петли и закрывала свет.
Идет неуклюжий Валей, ступая по грязи тяжело, как старая лошадь; скуластое лицо его надуто, он смотрит, прищурясь, в небо, а оттуда прямо
на грудь ему
падает белый осенний луч, — медная пуговица
на куртке Валея горит, татарин остановился и трогает ее кривыми
пальцами.
Нянька Евгенья, присев
на корточки, вставляла в руку Ивана тонкую свечу; Иван не держал ее, свеча
падала, кисточка огня тонула в крови; нянька, подняв ее, отирала концом запона и снова пыталась укрепить в беспокойных
пальцах. В кухне плавал качающий шёпот; он, как ветер, толкал меня с порога, но я крепко держался за скобу двери.
Старик китаец не был похож
на обыкновенных рабочих-китайцев. Эти руки с длинными
пальцами, этот профиль и нос с горбинкой и какое-то особенное выражение лица говорили за то, что он
попал в тайгу случайно.
Хиония Алексеевна произносила этот монолог перед зеркалом, откуда
на нее смотрело испитое, желтое лицо с выражением хищной птицы, которой неожиданно
попала в лапы лакомая добыча. Погрозив себе
пальцем, почтенная дама проговорила...
Старшие, почти уже подростки, вздумали маленько поспорить, говорили, что рано еще и
спать им не хочется, но Марфа Михайловна, с доброй кроткой улыбкой любящей матери, строго посмотрела
на них и молча
пальцем погрозила. С грустным видом дети стали прощаться. А больно хотелось им еще послушать смешных россказней Патапа Максимыча.
При этом толковании матушка изменяется в лице, жених таращит глаза, и
на носу его еще ярче выступает расширение вен; дядя сквозь зубы бормочет: «
Попал пальцем в небо!»
Поплевав
на пальцы, она начала раскладывать кабалу. Карты
падали на стол с таким звуком, как будто бы они были сваляны из теста, и укладывались в правильную восьмиконечную звезду. Когда последняя карта легла рубашкой вверх
на короля, Мануйлиха протянула ко мне руку.
На практике его намерения очень редко получали надлежащее осуществление, и это происходило именно вследствие того, что, по неполному знанию признаков русского либерализма, князь довольно часто
попадал, как говорится,
пальцем в небо.
Василий снова подбежал к ней, занес нож, чтобы повторить удар, но она освободила из-под одеяла правую руку и схватилась за нож убийцы: два
пальца ее правой руки
упали на пол и кровь фонтаном брызнула в лицо Василия.
По временам казалось даже, что он не чужд ощущения цветов; когда ему в руки
попадали ярко окрашенные лоскутья, он дольше останавливал
на них свои тонкие
пальцы, и по лицу его проходило выражение удивительного внимания.
— Ах, забияка! Вот я тебя! — и стучит в стекло
пальцем на воробья, который синичку клюнул… Затем идет в кабинет и работает. Перед обедом выходит в лес гулять, и за ним три его любимые собаки: Бутылка, Стакан и огромная мохнатая Рюмка, которые были приучены так, что ни
на одну птицу не бросались; а после обеда
спит до девяти часов.
Мышь пробежала по полу. Что-то сухо и громко треснуло, разорвав неподвижность тишины невидимой молнией звука. И снова стали ясно слышны шорохи и шелесты осеннего дождя
на соломе крыши, они шарили по ней, как чьи-то испуганные тонкие
пальцы. И уныло
падали на землю капли воды, отмечая медленный ход осенней ночи…
И Михеич
пальцем показал
на груди своей место, где в Степана
попала пуля.
На секунду — все глубже
падая в какую-то воронку, все кругом сжималось — выпуклый сине-ледяной чертеж города, круглые пузырьки куполов, одинокий свинцовый
палец аккумуляторной башни.
Зинаида стала передо мной, наклонила немного голову набок, как бы для того, чтобы лучше рассмотреть меня, и с важностью протянула мне руку. У меня помутилось в глазах; я хотел было опуститься
на одно колено,
упал на оба — и так неловко прикоснулся губами к
пальцам Зинаиды, что слегка оцарапал себе конец носа ее ногтем.
Глафира была бледна как плат, но Ропшин этого не заметил, потому что
на ее лицо
падало отражение красной шали. Он наклонился к ногам окаменевшей Глафиры, чтобы поднять лист. Бодростина в это мгновение встрепенулась и с подкупающею улыбкой
на устах приподняла от ног своих этого белого юношу, взяв его одним
пальцем под его безволосый подбородок.
Затем змея, вывихнув челюсти, раскрыла
пасть и разом надела свою голову
на голову Мани и стала налезать
на нее, как перчатка
на палец.
Его взяли под руки и повели, и он покорно зашагал, поднимая плечи.
На дворе его сразу обвеяло весенним влажным воздухом, и под носиком стало мокро; несмотря
на ночь, оттепель стала еще сильнее, и откуда-то звонко
падали на камень частые веселые капли. И в ожидании, пока в черную без фонарей карету влезали, стуча шашками и сгибаясь, жандармы, Янсон лениво водил
пальцем под мокрым носом и поправлял плохо завязанный шарф.
Князь
спал, видимо, тревожным сном, забывшись
на заре. Ему снился какой-то старец, одетый в боярский костюм, грозивший ему
пальцем. Этот
палец рос
на его глазах и наконец уперся ему в грудь. Князь чувствовал
на своей груди тяжесть этого
пальца. Словом, с ним был кошмар.
Я прикасаюсь к воде рукой, и когда вынимаю ее обратно, то горсть светящихся брильянтов
падает вниз, и
на моих
пальцах долго горят нежные синеватые фосфорические огоньки.
Чувствуя, что ему неодолимо хочется
спать, а улыбка хозяйки и расстёгнутая кофта её, глубоко обнажавшая шею, смущают его, будя игривые мысли, боясь уронить чем-нибудь своё достоинство и сконфузиться, Кожемякин решил, что пора уходить. С Марфой он простился, не глядя
на неё, а Шкалик, цепко сжимая его
пальцы, дёргал руку и говорил, словно угрожая...
Пальцы дрожали, перо прыгало, и вдруг со лба
упала на бумагу капля пота. Писатель горестно ахнул: чернила расплывались, от букв пошли во все стороны лапки. А перевернув страницу, он увидал, что фуксин прошёл сквозь бумагу и слова «деяния же его» окружились синим пятном цвета тех опухолей, которые появлялись после праздников под глазами рабочих. Огорчённый, он решил не трогать эту тетрадку, спрятал её и сшил другую.
Потом он выпустил из рук портфель, который
упал на пол и раскрылся, а сам бросился в кресло, злобно хрустнув сложенными вместе
пальцами…
Еле кивнув привставшим со своих мест девочкам, он взобрался
на кафедру и готовился уже приступить к вызову учениц, как вдруг взор его
упал на злополучный листок. Осторожно, худыми, кривыми
пальцами, словно это была редкостная драгоценность, Церни взял его и, приблизив к самому носу, начал читать — о ужас! — вслух…
Несмотря ни
на какие клейма, кандалы и ненавистные
пали острога, заслоняющие ему божий мир и огораживающие его, как зверя в клетке, — он может достать вина, то есть страшно запрещенное наслаждение, попользоваться клубничкой, даже иногда (хоть и не всегда) подкупить своих ближайших начальников, инвалидов и даже унтер-офицера, которые сквозь
пальцы будут смотреть
на то, что он нарушает закон и дисциплину; даже может, сверх торгу, еще покуражиться над ними, а покуражиться арестант ужасно любит, то есть представиться пред товарищами и уверить даже себя хоть
на время, что у него воли и власти несравненно больше, чем кажется, — одним словом, может накутить, набуянить, разобидеть кого-нибудь в прах и доказать ему, что он все это может, что все это в «наших руках», то есть уверить себя в том, о чем бедняку и помыслить невозможно.
Упав на колени перед постелью, он держал перед губами руку жены и целовал ее, и рука эта слабым движением
пальцев отвечала
на его поцелуи. А между тем там, в ногах постели, в ловких руках Лизаветы Прокофьевны, как огонек над светильником, колебалась жизнь человеческого существа, которого никогда прежде не было и которое так же, с тем же правом, с тою же значительностью для себя, будет жить и плодить себе подобных.
С этого времени
на нее обильно посыпались неприятности: почти каждый раз, когда она входила в рабочую комнату брата, к ногам ее
падали какие-то брусья, доски, инструменты, задевая то плечо, то голову ее, отбивая ей
пальцы, — горбун всегда предупреждал ее криком...
На этом маленьком теле — много больших вещей: велик золотой перстень с камеей
на безымянном
пальце левой руки, велик золотой, с двумя рубинами, жетон
на конце черной ленты, заменяющей цепочку часов, а в синем галстуке слишком крупен
опал, несчастливый камень.
В камнях два рыбака: один — старик, в соломенной шляпе, с толстым лицом в седой щетине
на щеках, губах и подбородке, глаза у него заплыли жиром, нос красный, руки бронзовые от загара. Высунув далеко в море гибкое удилище, он сидит
на камне, свесив волосатые ноги в зеленую воду, волна, подпрыгнув, касается их, с темных
пальцев падают в море тяжелые светлые капли.
Ему купили множество деревянных кубиков, и с этой поры в нем жарко вспыхнула страсть к строительству: целыми днями он, сидя
на полу своей комнаты, молча возводил высокие башни, которые с грохотом
падали. Он строил их снова, и это стало так необходимо для него, что даже за столом, во время обеда, он пытался построить что-то из ножей, вилок и салфеточных колец. Его глаза стали сосредоточеннее и глубже, а руки ожили и непрерывно двигались, ощупывая
пальцами каждый предмет, который могли взять.
Представьте себе ребенка, который едва собрался встать
на ноги и которого вдруг ткнут
пальцем в грудь, — естественно, что он
упадет и ушибется.
…Три громадные, кудлатые собаки, выскочив откуда-то из тьмы, бросились
на нас. Шакро, всё время судорожно рыдавший, взвыл и
упал на землю. Я швырнул в собак мокрым чекменём и наклонился, шаря рукой камня или палки. Ничего не было, только трава колола руки. Собаки дружно наскакивали. Я засвистал что есть мочи, вложив в рот два
пальца. Они отскочили, и тотчас же послышался топот и говор бегущих людей.
На следующий раз, когда, уставши равняться со старыми охотниками, я поставил кремневую двустволку со взведенными курками прикладом
на ягдташ, приклад, неожиданно соскочив, заставил меня внезапно сжать шейку ружья;
палец мой
попал на левую собачку, и раздался никем не ожидаемый выстрел.
Не думая о получаемых ударах, я стал гвоздить своего противника кулаками без разбора сверху вниз; тогда и он, забыв о нападении, только широко раздвинув
пальцы обеих рук, держал их как щиты перед своею головой, а я продолжал изо всех сил бить,
попадая кулаками между
пальцами противника, при общих одобрительных криках товарищей: «Валяй, Шеншин, валяй!» Отступающий противник мой уперся наконец спиною в классный умывальник и, схватив
на нем медный подсвечник, стал острием его бить меня по голове.
А придешь, увидишь эти большие унылые комнаты, эти пестрые штофные мебели, этого приветливого и бездушного старика в шелковой «дульетке» нараспашку, в белом жабо и белом галстухе, с маншетками
на пальцах, с «супсоном» пудры (так выражался его камердинер)
на зачесанных назад волосах, захватит тебе дыхание этот душный запах амбры, и сердце так и
упадет.
Она внезапно схватила мою руку своими застывшими
пальцами, Но голос изменил ей. Она вздохнула прерывисто и потупилась. Тяжелые космы черных волос
упали ей
на лицо… Снежная пыль еще не сошла с них.
От этого движения свалилась с головы княжны шапочка, и черные длинные косы
пали ей
на колена. Как она была хороша в эту минуту!.. Сама государыня посмотрела
на нее с восторгом матери, подняла ей косы, обвила ими дважды голову, надела ей шапочку несколько набекрень, по-русски, полюбовалась опять
на нее с минуту и, с нежностью потормошив ее двумя
пальцами за подбородок, примолвила...
— Что кочевряжишься! — крикнул ему кто-то. Ложись!.. Ты думаешь: в барчуки
попал, так тебя и
пальцем не тронь?.. Небось! Будешь знать, паря, как н/абольшим дерзить да потом блажь
на себя облыжно напускать.
Но так с пьяных-то глаз с излишком пороху переложил, что весь мушкет у него в руках разлетелся и ему самому всю рожу
опалило и большой
палец на руке оторвало.
Все бы это тем и кончилось, но тут я-то вышла приказанье исполнить, а эта, вторая-то горничная, начала княгине
на ее вопросы отвечать, да и брякнула, что Грайвороне мушкет
палец оторвал и лицо
опалил.
— Ее грудь тихо колебалась, порой она нагибала голову, всматриваясь в свою работу, и длинные космы волос вырывались из-за ушей и
падали на глаза; тогда выходила
на свет белая рука с продолговатыми
пальцами; одна такая рука могла бы быть целою картиной!